Мне знакома каждая палатка аккорды

Борис Мокроусов - У меня идет всё в жизни гладко Download + Lyrics Karaoke - VKM Online

мне знакома каждая палатка аккорды

Мне знакома каждая палатка, Где нальют мне кружечку пивка вы также можете найти у нас аккорды этого исполнителя Алексей Бекетов и Михаил. Текст А. Фатьянов, музыка Б.Мокроусов. У меня идет все в жизни гладко. И аварий не было пока. Мне знакома каждая палатка. am e am У меня идет все в жизни гладко a a7 dm И аварий не было пока. e am f Мне знакома каждая палатка, dm e am Где нальют мне кружечку пивка.

Тут только не надо закрывать глаза, твердя, что — это не про меня!. Там есть про нас. И даже тех, кто к армии не имел никакого отношения. Чтобы понять это, надо повесть для начала прочитать. А потом еще и подумать над ней!. Откуда у этих парней столько жестокости друг к другу? Я прошел зоны, начиная с малолетки, многое видел, но солдатский беспредел самый крутой. Из интервью с человеком, который провел в общей сложности 24 года в армейских дисбатах и колониях ИТУ.

Обидно и то, что в армии пошло имущественное неравенство. Оно, как раковая опухоль, пускает метастазы и разъедает войсковой организм. Симптоматично, что половину списка добровольно ушедших из жизни составляют воины первого года службы.

Кто же эти юноши? Причины сведения счетов с жизнью: А что толкает к роковому шагу офицеров? Ведь их фамилии занимают каждую третью строчку в списке самоубийц. Здесь несколько иные мотивы: Генералитет, стоящий на страже компрадорской власти России, никак не поймет, что чувствуют простой солдат и матрос, прапорщик и офицер, потерявшие веру в жизнь. Увы, утрачено то, что было свято для воина. Развалена великая держава, разгромлен оборонный комплекс, нет армии, службе, в которой посвятили себя офицеры.

Расшатан патриотический стержень воинской службы, ратный труд не ценится и стал предметом издевательства, насмешек в средствах массовой информации.

Военнослужащие превратились в бомжей в собственном Отечестве. Самоубийственную и для военных, и для обороноспособности страны При котором налет боевых пилотов упал в десять раз, при котором корабли перестали выходить в море и гнили у причалов, не имея денег на ремонт.

Армия не сумела выполнить поставленные перед ней задачи прежде всего из-за негосударственного управления ею Несколько сотен человек стояли в затылок друг другу более часа. Иногда по живой цепочке передавался слух о возможном начале движения, но он оказывался ложным в очередной.

Краски неба сгущались, и с приближением вечера осенний воздух быстро холоднел. Многие, у кого рюкзаки были потяжелее, давно поставили их на землю. Кое-кто с непривычки пробовал присесть на корточки, но тут же был поставлен в прежнюю стойку изредка прохаживающимся взад и вперед начальником. Начинал моросить мелкий осенний дождь, из тех, что начинаются исподволь и не кончаются.

Вдруг в отдалении кто-то истошно гаркнул; со скрежетом отворились металлические ворота приемпункта, огромная масса людей заволновалась разом и, слепо повинуясь какому-то дикому гону, двинулась. Где-то рядом послышались отчаянные громкие крики провожающих, что толпились по ту сторону стены, последние их напутствия, но голоса постепенно тонули в могучем сдержанном гуле и топоте.

Многосотенная толпа мерно катилась в сторону железнодорожного вокзала, парализовав на время одну из городских транспортных артерий.

Неистово пробуждалась в ней раскованная сила, и почти сатанинская вакханалия ее вселилась в каждого помимо воли и ожидания. Длинный перрон в мгновение ока был заполнен людьми, как муравьями. Мы оказались в вагоне, в теснейшей толчее. Наступая друг другу на ноги, опираясь на чужие плечи, спины, головы, каждый стремился прорваться к окну: Они бодряще улыбались еще, махали руками и говорили что-то напутственное и сокровенное, хотя ничего уже нельзя было различить И тогда стало ясно: Мы были уже в ином времени; и город, и цветастую толпу близких каждый увидит Бог весть.

Непомерно длинный, монументально вросший в камень перрона состав натруженно вздрогнул и тронулся. В вагоне было очень тесно, поневоле приходилось вплотную жаться друг к другу. Куда и делось недавнее всевластье неуправляемого людского скопления!

Молчали, словно чувствуя какую-то свою разоруженность. Кто-то достал большой тяжелый и тщательно оберегаемый вещмешок, доверху затаренный водкой. Стол быстро усеяли щедро припасенной в дорогу провизией — копченой рыбой, мясными консервами. Стакан пошел по рукам. Молчание рассеялось, и в прозвучавших словах прорвалось то, что до сих пор каждый таил в себе подобно недомоганию — тревога перед неизвестностью.

Но никто не смеялся. В армии не пьют. Сержант сразу привлек наше внимание. Он был пришельцем из того, пока еще незнакомого мира, и мог хотя бы намекнуть на то, что нас ждет. Мы были бы рады любому крошечному кусочку информации. Сержант колебался недолго, и стало ясно, что его угрожающие слова лишь призваны соблюсти формальность и продемонстрировать нам, кто здесь хозяин. К нему жадно прислушивались. Теперь все, что он говорил, могло иметь свой особый вес, важный для каждого.

Хотя то, что он говорил, было общеизвестно, а в его устах выглядело вдобавок напыщенным и пижонистым. Я забрался на верхнюю, для багажа, жесткую полку.

Весь вагон был страшно прокурен, и хотя я не переносил табачный дым, почему-то сейчас не чувствовал. Мелькнули перед глазами последние месяцы. Третий курс института, который бросил, работа в забавной и не слишком шумной конторке; наконец, две законно свободные недели перед отправкой. Клонился к закату девяностый год двадцатого века, и никому тогда в страшном сне не привиделось бы, что еще совсем немного, и рухнет величайшая империя всех времен и народов, а на смену ей придет хаос неопределенности и неведения.

Я уходил в армию с оставленным от прожитых лет чувством мечтательной надежды, которое живет в человеке, пока, по крайней мере, он юн, не обременен опытом разочарования и еще более худшим опытом необходимости начинать неудавшуюся и никому не нужную жизнь с начала. Однажды ко мне зашел человек по кличке Грек, мой давнишний приятель, мастер спорта по боксу, и сказал: Хочешь навсегда избавиться от этой чертовой повинности? Будет стоить недорого, всего триста рублей двухмесячная зарплата инженера.

Полежишь в психушке пару месяцев у моего знакомого психиатра, тебя обследуют, поставят диагноз. Если даже не поставят, то призыв оттянешь, а там еще на месяцок сунут. И так дальше до двадцати семи лет. А там — свобода. Хотя, быть может, пожалеешь об этом Мне-то что — я одним легким движением ломаю челюсть. А ты такой, как. Впрочем, учиться-то уж поздно. На том и расстались. Не ложились далеко за полночь. Сержант пошатывающейся походкой периодически слонялся по коридору. Я лежал на полке, оперев подбородок о руки, и смотрел в окно, хотя там уже ничего не было.

Утро забрезжило незаметно, как и не закончившийся несмотря на сотни километров дождь. Во внутренностях вагона неподвижно завис отстоявшийся никотиновый смрад и запах человеческого пота.

За проезд в общем вагоне пассажирского поезда. Мы вновь оказались на перроне — теперь уже Ленинграда. Наша и еще две команды из других вагонов остались ждать электричку. Сложились, и один из нас ушел в павильон купить лимонада. Электричка неслась очень. Предстояло проехать еще около двухсот километров.

Места здесь были красивые, удивительные. Голубые ели, синие озера. Вот и наша остановка. Мы запрыгнули в кузов трехосного грузовика с уже открытым задним бортом. Военный городок был обнесен высоким забором с колючей проволокой, натянутой на штыри арматуры, установленные под углом.

Внутри просторно и чисто, вылизано. Блещущие белой краской спортивные снаряды, словно на них сроду никто не занимался, желтая подстриженная травка. Горячей воды в бане не оказалось.

мне знакома каждая палатка аккорды

В раздевалке оторопели от увиденной картины: Последнее было особенно непонятным и озадачивало. Оставалась только пара тетрадок да книжек. Один из мародеров все-таки решил еще раз удостовериться лично, не затерялось ли там чего-нибудь ценного.

Я схватил его за руку, хотя в том уже не было никакой надобности. Потом разглядел — то был большой гаечный ключ, и удар гуманно нанесли плашмя. Я повалился, успев схватиться за водопроводную трубу. Больше всех повезло Володе Шункову. Его чемоданчик был предусмотрительно прикрыт грязной рваной фуфайкой.

На заборе метровыми красными буквами был начертан лозунг: Именно она и стала предметом внимания предприимчивых бойцов. Заломив ему руки назад, они с треском разорвали ее по шву и содрали с него, как живодеры сдирают шкуру с добычи. Потерпеть не могут,— и повел новобранцев. Мы стояли у каптерки. Ну-ну,— обратился он к самому. Вы находитесь в образцовом краснознаменном подразделении нашей доблестной армии — учебном танковом полку А это кто такое? Сержант, занимайтесь людьми,— он ушел. Получив обмундирование, мы прошли в спальное помещение — сумрачное, с низким потолком; в нем стояли железные кровати, крытые одеялами отечно-мертвецкого цвета, да такие же тумбочки.

Нас посадили на серые одинаковые табуреты с номерками и велели пришивать погоны. Люди, вчера еще пестрые, говорливые, напряженно молчали и настороженно поглядывали на надзиравших за ними сержантов. Впрочем, сержантам, казалось, ни до чего дела не. Кто-то пробовал шутить, но шуткам люди не смеялись.

мне знакома каждая палатка аккорды

Одному новобранцу встретился земляк, служивший здесь полгода. И сапоги снимут запросто. А будешь сопротивляться — станешь инвалидом. Так что — только. Новость каждый тихонько передал соседу. Погоны никак не пришивались с непривычки. Иголка не шла в тугую материю, а наперстка не. Промучившись с одним погоном около часа, я, наконец, пришил. Примерил гимнастерку и к ужасу своему обнаружил, что погон сидит косо. С досадой пришлось его отпарывать. А многие уже заканчивали второй погон.

Дело еще осложнялось тем, что сержант пригрозил лишить ужина тех, кто не успеет вовремя справиться с делом. Поэтому угроза возымела действие. Вскоре нас погнали строиться. Те, кто не додумался до моей хитрости, остались за своим угрюмым занятием. Строем прошествовали через городок. Туда разом могло вместиться добрых две тысячи человек.

У входа в нее остановились и по команде рысцой двинулись внутрь. Заняли отделением один из множества столов. Там стояла большая алюминиевая кастрюля с похлебкой.

Дело в том, что не было ложек. Горбалы неторопливо жрал наше мясо, гуляя желваками под сытой жирной рожей и со свистом чавкая, как свинья у бадьи. Учтите, на прием пищи осталось ровно шесть минут,— рыгнул. Мясо в него больше не лезло. Один, крайний, пошел к окошку для приема грязной посуды, откуда валил пар. До нас донесся звон и грохот сквозь гул и гам, царящие. Парень едва сумел подняться и убраться на место.

Шунков взял кусок хлеба и принялся поедать им кашу из кастрюли. Его примеру последовали остальные. Мы выбежали на улицу, дожевывая то, что успели выловить из кастрюли. Карман оказался пуст сержант предполагал, что туда спрятан кусок хлеба. Семенов не удержался на ногах, упал на соседа, который в свою очередь рухнул в лужу. После ужина я вместе с другими солдатами продолжал пришивать погоны и петлицы. Дежурный офицер прошел по казарме и исчез на всю ночь.

Проснулся я от того, что кто-то настойчиво трогает меня за плечо. Я подошел к крайней койке. Там уже толпились несколько моих товарищей, одетых в кальсоны и сапоги.

На кровати, словно турецкий паша, подогнув под себя корявые ноги, в окружении угодливых младших сержантов-замкомвзводов восседал Горбалы. Он пил что-то из чашки. Двадцать один год,— сказал.

мне знакома каждая палатка аккорды

Мы любим, когда профессора у нас говно убирают. Ничего, скоро мы покажем ему высокое образование. Тименко, отведи его говно в сортире убирать. Не хочешь чистить сапоги, будешь убирать говно. А дневальным — отдыхать. Включите все краны и залейте водой пол — пусть е А ты,— Горбалы ткнул в лоб моего товарища,— будешь по ночам готовить нам чай.

По первому же слову! Вот тот, тот-тот, у которого нос на кукарачках, будет подшивать мне подворотничок В двенадцать ночи я приступил к своим новым обязанностям.

Туалет в учебном подразделении оказался образцовым. Сотни провинившихся солдат на славу потрудились здесь до. Чистить тут было абсолютно нечего. Вот поэтому и включили краны — чтоб с помощью тряпки я убирал с пола толстенный слой воды.

Минут через двадцать вода была уже по щиколотку и неумолимо продолжала прибывать несмотря на все мои старания. Лучше делать бессмысленную работу, чем унижаться перед этим питекантропом, думал. Часа через полтора дневальный сбавил напор, а потом и вовсе выключил воду. К пяти утра все было готово. До подъема оставался ровно час. Здесь же просто грех не воспользоваться данной тебе властью.

Внешне верх был на его стороне: Но морально он потерпел фиаско. Я дал понять ему, что он мерзавец, и что я его презираю. Конечно, это дорого мне далось. От недосыпания я пребывал в состоянии одеревенения и отупения. Правда, дневальные сжалились надо мной как-то и вопреки запрету отпустили спать раньше — в три часа ночи.

Сержанты все равно дрыхли и не могли знать о поблажке. От сознания бессилья я был на грани нервного надлома. Горбалы не простил мне неповиновения и теперь выжидал удобный случай, чтобы отомстить более изощренно. Днем в учебных подразделениях осуществить месть трудно: Можно, конечно, дать более грязную работу, можно во время обеда послать за хлебом, что означает неизменное избиение со стороны поваров так, для порядку и почти наверняка лишение обеда — из-за нехватки времени.

Вся надежда обычно возлагается на ночное время суток. Уж тут-то можно дать волю фантазии! Подходящего случая все никак не представлялось, а пока я исправно и банально черпал воду в сортире.

"Весна на Заречной улице" песня Юры Фрагмент из фильма

На седьмые сутки Горбалы, собрав роту, желтым когтем указательного пальца ткнул в грудь нескольких человек, в том числе и меня: После обеда не расходиться. Вас отвезут на машине.

  • Ноты песни на заречной
  • Заключительный аккорд (fb2)

Мы принялись есть из общего котла, пока не поняли, что вместо супа нам подсунули кастрюлю, в которую сливали объедки. Но было уже поздно, да и думать некогда. Тщательно облизав, мы украли их, спрятав в потайные карманы. Так делали здесь. Если бы мы их не украли, их бы украли другие, и мы бы в следующий раз вновь ели руками и кусочками хлеба. Сержанты закрывали на криминал глаза: Вообще, я неоднократно подмечал, что армейские грузовики, управляемые желторотыми солдатами, ездят очень нервно и неровно.

Дембельский аккорд

Полдня машина юлила по каким-то чертовым зарослям. И лишь к вечеру остановилась в совершеннейшей глухомани. Было темно, ни огонька кругом. Нам приказали слезть и отвели нас в большой деревянный барак. Там тянулись сплошные деревянные нары, поверх которых лежали голые матрасы. Топить будете по очереди.

Сейчас располагайтесь и отдыхайте. Завтра приступите к работе,— сказал офицер. В девять часов вечера нам разрешили отбой. Но главное, здесь не было надзирателей и лоснящейся жирной рожи Горбалы. Он, верно, думал проучить. Правда, что ожидало нас завтра, оставалось только догадываться. Я мгновенно погрузился в мертвецкий сон. Под утро рассвело, и теперь можно было разглядеть, где мы очутились. Кругом, покуда хватало глянуть глазу, до самого горизонта, тянулось болото. Болото было впереди, сзади, справа и слева.

Исключение составлял лишь пятачок, на котором стояли деревянные хозпостройки барачного типа. Здесь же возвышались огромные кучи с песком. На костре в двух ведрах, ручками надетых на жердину, кипело варево — перловая крупа с кусочками жира. Кашу можно было есть не торопясь, а в случае необходимости и попросить прибавку. Что мы сразу же по достоинству оценили. В семь утра нам выдали инструмент и поставили задачу: Зачем, никто, конечно, не объяснял. Ну а чтоб мы работали ритмично и насыпали носилки доверху, бдительно следили сержанты.

Песок был сырой и тяжелый, носилки с ним весили килограммов восемьдесят, и если учесть, что переносить их приходилось, прыгая по кочкам, то занятие оказалось не из легких. Напарник мой был покрупнее меня, и я стал быстро выдыхаться.

Те, кто действительно курил, курили на ходу. Так продолжалось до часу дня. Все, что я видел — бритый затылок напарника, несущего впереди носилки. Рана была не особенно опасной, но, видимо, раненый потерял много крови. Шнелингер даже не шелохнулся. Раненный на этот раз ничего не. Унтер-фельдфебель расстегнул рубаху на груди раненого и, стащив её через голову, поднял ему левую руку, повернув внутренней стороной к глазам.

Покачав головой, он уставился на капитана: Возможно, есть запись в солдатской книжке? Книжку раненого унтер-фельдфебель нашёл в кармане френча и, полистав, проговорил: У большинства из них нулевая группа крови. Капитану Цибарту показалось, что трое эсэсовцев наблюдают за этой сценой с особенным вниманием.

Ефрейтор в противогазных очках взял со стола с инструментами прибор для переливания крови и начал подготавливать. Капитан снял резиновые перчатки и неторопливо направился к выходу. На лбу его углубились морщины. Так с ним бывало всегда, когда он думал о предстоящей операции.

Войдя в приёмную, он сразу же попросил телефониста соединить его с начальником штаба корпуса полковником фон Зальцем и сообщил ему о своих подозрениях. Немедленно задержите этих людей, а я посылаю к вам наряд полевой жандармерии! Хельгерт посмотрел на часы: Надев фуражку, Фриц встал и пошёл по коридору. Хельгерт отпрянул от двери и прижался к стене.

Уголком глаза он увидел Бендера, Хейдемана и Юрия: В операционной перед столом, на котором неподвижно лежал Шнелингер, застыл санитар. А в середине комнаты стояли четверо жандармов с автоматами наготове и возле них — старший наряда. Хельгерта жандармы с того места, где они стояли, не видели. В голове Фрица мгновенно мелькнула мысль: Одновременно он выпустил длинную очередь из автомата по верху матовых стёкол, чтобы не попасть в своих разведчиков. Разведчики выскочили в коридор.

Фашисты, бросившиеся на пол при первой очереди Хельгерта, открыли огонь по двери и продырявили её, как решето. Вторую очередь Хельгерт выпустил так, чтобы случайно не попасть в Шнелингера, который лежал на операционном столе. Трое разведчиков стремительно выскочили на улицу, где царили полная тишина и спокойствие.

В этот момент дверь операционной распахнулась настежь. Хельгерт снова дал длинную очередь, стараясь, чтобы пули прошли ниже операционного стола, и в тот же миг, почувствовав удар прикладом по голове, потерял сознание. Жандармы схватили его и потащили к стоящей во дворе санитарной машине, затем туда же принесли и Шнелингера.

Дверца захлопнулась, и машина помчалась в штаб. Когда Хельгерт пришёл в себя, то первое, что он почувствовал, была подступающая к горлу тошнота. Голова его, залитая кровью, сильно кружилась. Перед глазами вставали события, которые происходили с ним за несколько месяцев до этой отчаянной операции… В рождество сорок третьего года Хельгерт с несколькими солдатами своей почти полностью разбитой батареи добровольно сдался в плен русским под Житомиром.

Он не хотел больше воевать. Его жена Ильзе в Гамбурге попала в руки подлого насильника, и попытка Хельгерта найти справедливость столкнула обер-лейтенанта с отвратительнейшей бесчеловечностью всей фашистской системы, начиная от вермахта и кончая органами юстиции гитлеровской партии. Это столкновение поколебало его прежние воззрения и познакомило Фрица с жестокостью идеологов свастики.

Советское государство предоставило Хельгерту и его бывшим подчинённым возможность, находясь в лагере для военнопленных, как следует проанализировать собственное поведение начиная с момента захвата фашистами власти.

Общаясь с членами комитета, они поняли, как нужно бороться против войны. Спустя некоторое время они изъявили желание учиться на антифашистских курсах, находившихся в Красногорске под Москвой. Во время учёбы на этих курсах они узнали многое, о чём не имели ни малейшего представдения, познакомились с новым для них обществом и идеями людей, живущих в этом обществе.

Однажды Хельгерт совершенно случайно встретился с Руди Бендером, который был его ровесником, но в отличие от Фрица вёл активную антифашистскую работу. В сентябре Хельгерт попросил послать его на фронт и был зачислен в группу майора Тарасенко. Войска Советской Армии тем временем на юге вышли к Карпатам, а на центральном участке фронта, ведя ожесточённые бои с противником, вышли на двухсотсемикилометровом участке к границе с Чехословакией.

На севере советские войска, успешно продвигаясь вперёд, достигли Мазурских болот. Наступающие части Советской Армии вступили на территорию Восточной Пруссии. Гитлеровское командование в срочном порядке мобилизовало мирных жителей — женщин, стариков и детей — на строительство оборонительных сооружений. Были вырыты миллионы кубометров земли, отрыты окопы, ходы сообщения, сооружены противотанковые заграждения, сотни дотов и дзотов, в оборонительные сооружения залиты десятки тысяч тонн цемента.

Каждый даже самый маленький населённый пункт был превращён в крепость. Однако, как ни старалось гитлеровское командование, первое же наступление Советской Армии смело эти укрепления, а остаткам гитлеровских войск ничего не оставалось, как бежать за Неман.

В сводках информационных агентств всего мира замелькали географические названия: Гумбинен, Гольдап, Андербург и. Контрнаступления, в которые гитлеровское командование бросало наспех подготовленные войска фольксштурма, практических результатов не давали.

Наоборот, гитлеровцы несли огромные потери как в живой силе, так и в технике. Неподалёку от него разместился со своим штабом и Гиммлер. Отсюда гитлеровское командование руководило всем ходом разбойничьей войны против Страны Советов. Сейчас в этих местах шли бои. Находившееся в Лондоне эмигрантское правительство Миколайчика через графа генерала Бур-Коморовского отдало приказ Армии Крайовой начать восстание в Варшаве. Оно началось первого августа, в момент, когда не было ни малейшего шанса на успех.

Ответственные за проведение восстания лица избегали всяких контактов с Армии, не желая координировать свой действия с её действиями. В ходе успешного наступления, которое продолжалось уже несколько недель подряд, советские дивизии освободили всю Белоруссиюи четвёртую часть территории Польши, а к концу августа после тяжёлых кровопролитных боёв вышли к пригороду Варшавы Праге, расположенному на правом берегу Вислы.

Верховное командование вермахта бросило для контрудара четыре отборные танковые дивизии, которым удалось потеснить советские войска, однако ненадолго. В конце августа передовые части й армии вышли к Висле южнее польской столицы на участке шириной в сорок километров. В конце сентября генерал Бур-Коморовский отдал приказ подчинённым войскам, принимавший участие в восстании, на безоговорочную капитуляцию. Последний очаг восстания был подавлен. С коварной целью вбить клин между польским народом и Советской Армией и спровоцировать заранее разработанный конфликт между партнёрами по антигитлеровской коалиции реакционные круги тогдашней Польши без зазрения совести пошли на грубый обман жителей Варшавы, которые проявили в борьбе против фашистов беспримерную храбрость, патриотизм и самоотверженность.

В результате этого обмана двести тысяч мирных варшавских жителей стали жертвами эсэсовского террора, а город был так разрушен, что от него не осталось камня на камне.

Там мы будем в безопасности, господин обер-лейтенант. Посмотрев друг на друга, оба усмехнулись. Кроваво-красное солнце, склонившееся к самому горизонту, ярко освещало равнину, которая казалась бесконечной. На самом горизонте вырисовывался силуэт далёких Карпат, за которыми, километрах в ста, находился Пресбург, а за ним, километрах в семидесяти.

В простом крестьянском доме с низкими потолками стоял приятный полумрак. Над маленьким окошком нависла серая соломенная кровля, образовав вокруг, всего дома своеобразный защитный козырёк от дождя. В курятнике деловито возились куры. Картина была вполне мирной, и, если бы не новобранцы, которые, стуча котелками, спешили к полевой кухне, ничто не напоминало бы здесь о войне. Зеехазе достал сигарету и прикурил её от спички.

Тогда мы по крайней мере знали, что уже не сможем дальше продолжать войну. Генгенбах удивлялся тому, что Зеехазе, когда он вёл разговор о чём-нибудь важном, никогда не говорил на берлинском диалекте. И мы должны этим воспользоваться. Нам нужны командировочные предписания. Достать их — твоя забота. Мол, так и так: Генгенбах погрозил ему кулаком. Однако ты не должен забывать того, что из меня не очень скоро выбьешь чушь, которую так долго вдалбливали мне в голову все, начиная с Геббельса и кончая вахтмайстером Куннбертом Монзе.

Если хотите знать моё мнение, то я — за поездку на нашей старой малолитражке, с помощью которой мы будем более подвижны и, следовательно, скорее найдём прореху, чтобы перемахнуть через линию фронта. А ты не забыл, что тогда сделали с Людвигом Линдеманом? Генгенбах понимающе кивнул и проговорил: Затем ему припомнились события, происшедшие 3 сентября года в Камбре. Зеехазе, Генгенбах, Линдеман, обер-лейтенант Клазен и ефрейтор Мюнхоф.

Они только что форсировали Сену. Плот, на котором они под покровом ночи переправились на противоположный берег реки, был сколочен на скорую руку из пустых бочек из-под сидра и досок от кузова развитого грузовика. Когда плот оказался на самой середине реки, их обнаружил гитлеровский пулемётчик и тотчас же открыл огонь. Им ничего не оставалось, как быстро нырнуть под воду и находиться там столько, сколько позволяли их натренированные лёгкие.

Добравшись до противоположного берега, они разошлись в разные стороны.

Песни из кинофильмов - Песенка Юры :: Аккорды и тексты песен на Одуванчике

Клазен и Мюнхоф открыто не решались выступить против гитлеровцев, хотя прекрасно понимали, почему это делают их коллеги — антифашист Зеехазе, Генгенбах, решивший отказаться от своего офицерского прошлого, и вахтмайстер Линдеман, который вообще терпеть не мог эту разбойничью войну с проигранными сражениями и печальным, таким близким уже, эпилогом.

Тогда-то на берегу Сены они и расстались. Поток отступающих гитлеровских войск нёсся к Сомме. Никто ни у кого не спрашивал, из какой они воинской части, с какой целью и куда двигаются.

В вышестоящих штабах понимали, что все эти абсолютно неуправляемые потоки будут остановлены на берегах реки Маас или на линии Западного вала, что там вся эта масса будет заново перетасована и переформирована. Третьего сентября они оказались на аэродроме в Камбре, где собралось огромное количество эсэсовцев и всяких чинов, жаждущих поскорее очутиться на родине. Сначала самолёты летали на Брюссель или Льеж, а затем на старый кайзеровский город Аахен.

Все полагали и надеялись, что так далеко, то есть до границ Германии, противник не сможет их преследовать. Потом наступили самые мрачные дни, вернее, вечера. И ехали они отнюдь не по железной дороге, по которой уже невозможно было проехать из-за отсутствия паровозов или из-за неисправности железнодорожных путей. Ехали они на обыкновенных велосипедах, с рюкзаками за плечами.

Они ползли следом за бронеавтомобилями и колоннами машин, которые двигались в восточном направлении, домой, в рейх, к своим матерям и близким, ютившимся, среди развалин разбомблённых городов. Монтгомери, отличавшийся страшной медлительностью, вряд ли был способен догнать их со своим бронированным кордоном, да и вряд ли он стал бы преследовать их вплоть до почти забытой границы Бельгии, ощетинившейся рядами противотанковых препятствий и укреплениями Западного вала.

Соединения генерала Паттона, действовавшие южнее на линия восточной границы Франции, также держались на известном расстоянии от отступающих… Короче говоря, они двигались на своих велосипедах относительно спокойно, со скоростью двадцать километров в час, и надеялись укатить даже дальше тех, кто ехал на машинах, в которых вот-вот могло кончиться горючее.

Благо ночи стояли тёмные, а с рассветом, когда самолёты противника начинали кружить в воздухе, угрожая не только колоннам машин, но даже одиночным машинам, самым надёжным средством передвижения становился велосипед… Знай только крути педали — и подальше от этого Камбре.

На аэродроме в полуразграбленных помещениях они всё же кое-что нашли: Все здорово проголодались, а о жажде, мучившей их, и говорить не приходилось. Сразу же набросились на еду, и никто не помешал их ночной трапезе. И вдруг под столом, среди разбитых винных бутылок, Линдеман нашёл совершенно новенький Железный крест первого класса.

Но тут Зеехазе отвёл руку вахтмайстера и, содрав с себя Железный крест с серебряным кантом, бросил побрякушку фюрера на стол, как раз в винную лужицу, где уже валялась колбасная кожура: И то ношу только, так сказать, для маскировки, дружище Линдеман. Все засмеялись и начали есть, чтобы набраться сил для предстоящей операции, а за час до полуночи тронулись в путь. Всё их вооружение состояло из трёх автоматов. В Камбре повсюду были вывешены белые флаги.

Это ничейная земля, и здесь лучше всего флагами обезопасить себя от возможной мести. Та ночь показалась им намного длиннее, чем предыдущие.

Было темно, и головной велосипедист менялся через каждые четверть часа. Наконец над горизонтом появилось бледное зарево. Всё равно какому… Ещё не рассвело, как вдруг кто-то грубо окликнул их из темноты: Окрик был таким, что невозможно было понять, кто кричит: Генгенбах и Линдеман, мгновенно потушив фонарики, свернули с дороги в сторону.

Зеехазе кубарем скатился в придорожный кювет. Но и на него никто не откликнулся, и тогда мелькнуло несколько вспышек и раздались выстрелы. Зеехазе открыл ответный огонь.

Рядом с ним, судя по силуэту, лежал Генгенбах, который тоже стрелял. И цель у них была одна: Вскочив на ноги, Линдеман водил автоматом из стороны в сторону, стрелял длинными очередями, словно собирался уничтожить всю систему противника, а затем бесследно растаять в предрассветной полутьме. Неожиданно Зеехазе почувствовал на своей спине такую тяжесть, что не смог даже пошевелиться.

Был схвачен и обер-лейтенант… Рассвет 4 сентября года оказался для небольшой группы смельчаков печальным. Спустя несколько минут их уже похлопывали по плечу. Здорово же вы дерётесь! Значит, у фюрера ещё не перевелись настоящие национал-социалисты и бравые солдаты, которые борются до последнего! Слава богу, что всё обошлось благополучно… Такой неуклюжей похвалой офицер войск СС приветствовал Генгенбаха и Зеехазе. Он ещё раз в знак своего особого расположения похлопал обоих по плочу и добавил: В пылу перестрелки незамеченным исчез Линдеман: Генгенбаха и Зеехазе привели на сборный пункт их собственной дивизии, в состав которой входил и полк.

Кольцо окружения противника тем временем сжималось всё теснее. Прорвать его уже по было никаких шансов. Итак, попытка Генгенбаха и Зеехазе дезертировать закончилась неудачей. Вскоре их направили в Венгрию, где они попали на участок фронта, расположенный северо-западнее Будапешта, между Комаромом и рекой Питра.

Оба были зачислены в только что сформированную дивизию народного ополчения: Генгенбах — на должность командира артиллерийской батареи, Зеехазе — его шофёром. А спустя несколько дней в Банкеши встретились обер-лейтенант Клазен и ефрейтор Мюнхоф. Встретились молча, выразив своё удивление лишь вскидыванием бровей, однако так и не проронив ни слова о том, что они пережили во время переправы через Сену.

О Линдемане никто из них не имел ни малейшего представления. Генгенбах просмотрел план учебных занятий, составленный на 24 ноября года.

В нём значились упражнения в паводке и стрельба из пулемёта. После обеда — стрельба из панцерфауста, которую проводит начальник штаба обер-лейтенант Клазен.

План был подписан командиром дивизиона капитаном Зойфертом. Появление капитана Виктора Зойферта в полку было неожиданным и странным. Однажды поздно вечером он пришёл в штаб полка, замёрзший, голодный, выбившийся из сил. Пришёл, а не приехал, так как машина по дороге ему не встретилась. Командира полка майора Кисингена сразу же вызвали в штаб дивизии, который размещался в замке графа Эстергази. Денщик объяснил лысоголовому, с чёрными крашеными усами, капитану, что он спокойно может выспаться на кровати командира, который наверняка вернётся не раньше утра.

Зойферт сразу же разделся, и завалился в кровать командира. Майора Кисингена в этот день как раз произведи в подполковники. За отсутствием командира дивизии новоиспечённого подполковника поздравил лишь начальник отдела кадров. Две золотые звезды были водружены на соответствующее место, после чего оба выпили по три рюмки шнапса. Каково же было удивление и возмущение подполковника, когда он, ввалившись к себе, застал в своей постели капитана-резервиста с лысиной во всю голову и чёрными крашеными усами.

Подполковник, не сдержавшись, начал ругаться на чём свет стоит, в то время как Зойферт надевал свои брюки и застёгивал френч. К слову сказать, две пуговицы он застегнул неправильно, отчего полу френча смешно перекосило. Сапоги с носками он держал в руках, а ремень с портупеей, на котором болтался пистолет, повесил себе на шею. В таком карикатурном виде капитан выскочил в комнату денщика, который никак не мог удержаться от раздиравшего его смеха. Вчера же Генгенбах получил у Зойферта командировочное предписание, согласно которому он должен был отбыть на легковой машине в Будапешт с целью приобретения запасной рации.

А спустя четверо суток должен был состояться их переход через линию фронта. В полдень ко мне должен прибыть новый командир дивизиона. Сам понимаешь, что я не могу положиться на этого Зойферта. А кто этот новенький, Гельмут? Начальник штаба полка ничего мне не сказал.

Генгенбах сразу же представил себе, как капитан, нервно пощипывая чёрные усики, жадно подслушивает их разговор. Подполковник Кисинген — наверное, ты помнишь историю со спаньём капитана в его постели — считает, что Зойферт ещё не дорос до того, чтобы командовать дивизионом. Генгенбах хихикнул в трубку: Будь спокоен, стрельбы я организую самым серьёзным образом. Можешь смело на меня положиться. Но кто теперь верит таким словам?

Фау-1 солдаты вообще не принимают всерьёз, а Фау-2 считают психологической приманкой, чтобы хоть как-то поддержать стремительно падающий авторитет нацистской партии.

Неужели солдаты на седьмом году войны способны поверить в какие-то обещания? И всё это тогда, когда они собственными глазами видят, как трещит фронт, куда ни посмотри. В фюрера верила лишь верхушка, но даже она уже не питала надежд на будущее. Кто знает, что может потребоваться в этой нелёгкой поездке по незнакомой Венгрии, по местности, лежащей между двумя фронтами, которая сегодня принадлежит одним, а завтра может оказаться в руках противной стороны.

Обо всём этом должен позаботиться Эрвин Зеехазе. В оставшееся время я должен обстоятельно изучить положение, а потом — в Будапешт. По дороге как следует осмотрюсь, установлю, где именно проходит передний край. Лучше всего об этом узнать где-нибудь в штабе тыла. А затем в действие будут пущены вторые командировочные предписания, которые заготовил я.

По этим бумагам мы сможем выйти на передовую. А дальше всё будет зависеть от того, удастся ли нам преодолеть самую опасную реку, где на каждом шагу стоят вооружённые часовые, которые открывают огонь без предупреждения, как только услышат что-нибудь подозрительное. Сосед часового тут же запустит в небо осветительную ракету.

Это не говоря о минных полях, о которых сначала нужно разузнать. Возможно, немцы покажут их на карте или на местности. Но перейти через свою линию фронта — это ещё полдела. Самое главное — благополучно перейти и через русскую линию. Новобранцы, одетые в старое обмундирование и изношенную обувь, худые и бледные, мёрзли на ветру. Вид у них был беспокойный: Они испуганно поглядывали на выкрашенные в жёлтый цвет панцерфаусты, представляющие собой толстую трубу с визиром, на переднем конце которой помещался конусообразный снаряд, обладающий страшной пробивной силой.

Вахтмайстер Монзе приказал притащить с сельского кладбища надгробный камень и установить его на дороге возле кладбищенской стелы, чтобы иметь, как выразился Монзе, реальную цель. Почти всем им было за пятьдесят, некоторые из них награждены Железным крестом. На каждом из них война оставила свои отметины. Такое распоряжение не столько удивило Монзе, сколько испугало, Жестом он приказал сорока солдатам укрыться за каменной стеной, и теперь они выглядывали из-за неё, бросая на вахтмайстера злорадные взгляды.

Монзе осторожно взял в руки один из панцорфаустов, словно хотел проверить, безопасен ли он для стрелка. Подойдя к серому гранитному памятнику, на котором были высечены два слова: Отсчитав тридцать шагов, вахтмайстер остановился, встал на одно колено и прицелился в надгробный памятник Ласло Фекете.

На какое-то мгновение Монзе замер, терзаемый беспокойной, только что пришедшей ему в голову мыслью о том, что лежавший под этим памятником венгр, будучи ещё в здравии, наверняка мечтал о том, когда наступит новое столетие, в котором ему так хотелось, но не удалось пожить. Положив трубу себе на правое плечо, вахтмайстер не спеша поймал цель в визир и испугался: Монзе нажал на спусковой крючок. Из трубы за его спиной вырвалась метровая струя пламени. Вахтмайстер бросился на землю.

Фаустграната полетела прямо в надгробие. Ударившись о камень, она со страшным грохотом разорвалась, закрыв большим облаком густого дыма и сам памятник, и дорогу, и кладбище. Солдаты осторожно, как только прозвучал выстрел, приподняли из-за головы в касках. Камень был опрокинут на землю, а от высеченной на нём фамилии с датами не осталось и следа, будто их там и не.

Вахтмайстер неуклюже встал и, достав из кармана казённый носовой платок, приложил его к левой скуле. Он еле слышно застонал и, словно прося помощи, посмотрел на обер-лейтенанта, который во время всей этой процедуры спокойно стоял в нескольких метрах от Монзе, как будто так и должно было. Генгенбах увидел, как серо-зелёный платок Монзе окрасился кровью.

Офицер медленно подошёл к вахтмайстеру, думая о том, кто виноват в том, что Монзе получил ранение. Краем уха он уловил шум машины. Обер-лейтенант подошёл к Монзе ближе, чтобы получше рассмотреть рану, и в этот момент услышал за спиной скрип тормозов машины.

Он резко повернулся кругом. Долго же мы с вами не встречались! В открытом автомобиле сидел капитан Альтдерфер. Казалось, он нисколько не изменился, разве что его медного цвета веснушки, рассыпанные по лицу, были не такими яркими, как тогда, на побережье Средиземного моря или в Нормандии, а в остальном капитан был таким, каким Генгенбах видел его в последний.

Генгенбах медленно поднял руку для приветствия. Это был кульминационный момент вторжения союзников русских во Францию. Генгенбах встретил Альтдерфера в крестьянском доме, где тот лежал в кровати, на чистом белье, с забинтованной грудью.

Да, Генгенбах вспомнил всё до мельчайших деталей… Как капитан ловил взгляд гауптштурмфюрера!